Международная конференция

«Пищевой код в славянской культуре»

Отдел истории культуры Института славяноведения РАН, 2–4 декабря 2008 года

Программа

2 декабря, вторник

10.00. Открытие конференции

10.30 – 14.00. Утреннее заседание. Концепт еды в лингвистическом и этнолингвистическом аспектах (председатель Н.В. Злыднева)

Елена Евгеньевна Левкиевская (Москва). Пища повседневная и пища ритуальная: механизмы переключения аксиологических кодов
Игорь Алексеевич Морозов (Москва). «КОГДА ЕСТЬ НЕЧЕГО…»: Пища в экстремальных и кризисных ситуациях
Александра Всеволодовна Семенова (Москва). Обрядовая и повседневная пища в кашубской традиции

Кофе-пауза

Ирина Александровна Седакова (Москва). Грудное молоко как мифологема: этнолингвистические аспекты
Дина Николаевна Лоскутова (Тамбов). Пищевой код в народной медицине южнорусского региона (этнолингвистический аспект)
Александр Викторович Гура (Москва). Каша в славянском свадебном обряде

14.00 – 15.00 – обед

15.00 – 18.00. Вечернее заседание. Еда и славянские древности (председатель Ясмина Войводич)

Марина Сергеевна Киселева (Москва). "Обед" и "вечеря" – пища духовная
Лидия Константиновна Гаврюшина (Москва). Житие святого Саввы о пище духовной и телесной
Никита Викторович Петров (Москва). Меню былинного богатыря: сюжетные функции «пищевых» мотивов в русском эпосе
Виктор Яковлевич Мауль (Нижневартовск). Пир и обжорство на свадьбе самозванцев (по материалам Пугачевского бунта)
Лев Аркадьевич Трахтенберг (Москва). Мотивы пищи и питья в пародийных церемониях при дворе Петра I
Мария Войттовна Лескинен (Москва). Изобилие и обжорство в национальной культуре. Об интерпретации сарматских пиров
Иннеса Ильинична Свирида (Москва). Русская еда устами иностранцев. XV–XVIII вв.

3 декабря, среда

10.30 – 14.00. Утреннее заседание. Еда в народной культуре (председатель Е.Е. Левкиевская)

Марина Викторовна Загидуллина (Челябинск). Пищевой код как смысловой центр национальной культуры и проблема глобализации
Варвара Евгеньевна Добровольская (Москва). Нормативы, связанные с поведением женщины за столом, в крестьянской культуре Русского Севера и Центральной России
Александра Борисовна Ипполитова (Москва). "Петина брага" и "финлянский пальтен": уральский сборник кулинарных рецептов начала ХХ в.
Михаил Дмитриевич Алексеевский. Участники похоронно-поминальных трапез на Русском Севере
Анастасия Сергеевна Васькина (Москва). Пищевой код в коллективных прозвищах и присловьях (Каргопольский и Няндомский
районы Архангельской области) (сообщение)
Вера Андреевна Комарова (Москва). Приметы и запреты, связанные с хлебом, на Русском Севере (сообщение) 

14.00 – 15.00 – обед

15.00 – 18.00. Вечернее заседание. Еда как идентификация (председатель Каталин Секе)

Наталья Маратовна Филатова (Москва). Роль пищевого кода в представлениях русских и поляков друг о друге
Дечка Чавдарова (Шумен). Пища и идентичность в русской и болгарской литературах XIX в.
Алла Борисовна Кривенко (Москва). Роль "пищевого кода" в самоидентификации и репрезентации А.С. Пушкина
Людмила Александровна Софронова (Москва). Код еды в ранних повестях Гоголя
Андрей Михайлович Ранчин (Москва). Что едят помещики в «Мертвых душах» Н.В. Гоголя
Павел Сергеевич Куприянов (Москва). Редька вместо соли: «чужая» еда для русского путешественника (начало XIX в.)
Татьяна Ивановна Чепелевская (Москва). Код еды в словенской культуре: концепция изучения в историческом ракурсе

4 декабря, четверг

11.00 – 16.00. Утреннее заседание. Еда и застолье в ХХ веке (председатель Н.М. Филатова)

Елена Михайловна Жидкова (Самара). Культура питания и реформы эпохи Хрущева
Наталия Михайловна Куренная (Москва). «Водка в России – всегда тема» в литературе соцреализма
Ирина Антанасиевич (Ниш). Еда в социалистической Югославии
Полина Владимировна Королькова (Москва). Пищевые образы как способ реализации оппозиции свой – чужой в рассказах Момо Капора (сообщение)
Ксения Олеговна Гусарова (Москва). Поедание культуры: гастрономические и пищеварительные метафоры в советской публицистике 1920-х годов (сообщение)

Кофе-пауза

Наталья Александровна Фатеева (Москва). Группы переносных значений слов, обозначающих пищевые продукты, в русском арго
Юрий Львович Троицкий (Москва). Гастрономический код И. Бродского
Каталин Секе (Сегед). Симулякры еды в повести В.Сорокина «День опричника»
Наталия Витальевна Злыднева (Москва). Концепт изобилия и фигура анафоры в «тексте» еды 20-30-х годов
Наталья Михайловна Азарова (Москва). Меню современного салона
Серафима Евгеньевна Никитина (Москва). Лапша у молокан (фильм и комментарий)

16.00 Закрытие конференции

Регламент: доклад 20 минут, сообщение 15 минут, обсуждение 5 минут.

Адрес Института: Москва, Ленинский просп. 32А, 9 этаж, 902 аудитория.
Проезд: метро Ленинский проспект.
Не забудьте взять с собой паспорт!

Тезисы

Алексеевский Михаил Дмитриевич. Участники похоронно-поминальных трапез на Русском Севере
В работе производится классификация участников обрядовых поминальных застолий у крестьян Русского Севера. Во время похоронно-поминальных трапез четко разделяются живые и умершие, при этом задача живых состоит в том, чтобы как можно лучше угостить мертвых. Покойнику на поминках предоставляется почетное место за столом, часто ему первому наливают спиртные напитки, кладут его любимые блюда. Живые участники трапезы делятся на «родных» и «чужих». Родные умершего во время похорон находятся в особой опасности, так как именно их покойник в первую очередь может «забрать с собой». Этот принцип определяет распределение ролей во время поминального застолья. Если во время деревенских праздников именно хозяева проявляют наибольшую инициативу (готовят угощение, кормят гостей, следят за соблюдением застольного этикета), то на поминках они, напротив, пассивны. Вместо них организацией трапезы занимаются специально приглашенные «чужие». На поминальных трапезах нет того ярко выраженного половозрастного обособления, которое характерно для праздничных застолий, не фиксируется и сложная система рассаживания за столом, характерная для свадебных пиров.

Антанасиевич Ирина. Еда в социалистической Югославии
Предметом этого исследования является изложение концептуальной схемы, разработанной для исследования специфики пищевого кода социалистической Югославии не только как явления субкультуры, с четко очерченными границами (как социологическими, так и культурологическими), а, прежде всего, как единой системы, обладающей специфическими эстетическими критериями. В то время культура Югославии под влиянием модернизационных процессов начинает интенсивно интернационализироваться, меняет традиционной этническую картину мира и ведет интенсивную работу по формированию нового идентитета. Пищевой код активно задейстован в создании новых  координат этнокультурной картины мира народов Балкан. В данном исследовании мы будем анализировать в первую очередь идеологическую составляющую пищевого кода, договорившись о том, что его эстетика является инструментом воздействия. Доклад также рассматривает связь между координатами этнокультурной картины мира и природой балканского национализма, базирующегося на ощущении собственной чужеродности в Европе и устойчивом образе врага.

Васькина Анастасия. Пищевой код в коллективных прозвищах и присловьях (Каргопольский и Няндомский районы Архангельской области)
Данный доклад посвящён анализу ареального распространения «пищевых» прозвищ в двух соседствующих районах Архангельской области – Каргопольском и Няндомском, выявлению способов формирования коллективных «пищевых» прозвищ и их трактовке, толкованию носителями традиции. Коллективные прозвища и присловья как своеобразный дифференцирующий знак продолжают активное бытование в современной севернорусской традиции. Прозвищами наделяют друг друга жители соседних районов, сёл, деревень и т.д. При этом, большaя доля коллективных прозвищ формируется традиционным сознанием на основе названий продуктов, якобы в больших количествах употребляемых (или когда-то употреблявшихся) в пищу жителями той или иной местности (тестоеды, трескоеды, куконики, творожники). Пищевой код, заложенный в часто обидной форме группового прозвища, является гипертрофированным отражением как наличия существовавших пищевых приоритетов и промыслов жителей конкретной местности (кашники, ряпуса), так и, напротив, их якобы-отсутствия (голодаи).

Войводич Ясмина. Мясо и мясные блюда (Примеры из литературы 19-го века)
Кажется, что во всех временах, контекстах и культурах мясо считается супериорным  по отношению к другим видам еды (Фиддес /Fiddes/). Закуски и первые блюда могут быть без мяса (рыба, которая обычно считается не «настоящим мясом», овощи), но второе – это мясное блюдо. Другими словами, мясо уравнивается еде. При этом надо иметь в виду, что подготовка мяса представляет культурный феномен, как это объяснил Леви-Стросс (Levi-Strauss) своим «кулинарным треугольником», т.е. отличает человека от животного. Человек = культура, животное = дикость. Человек печет, варит, жарит, коптит пищу, происходящую от животного, в то время как животное ест без приготовления. Учитывая значение мяса в культуре, в своем тексте я попытаюсь показать его значение  в русской литературе 19-го века (мясной стол, обычай, подготовка, угощение). Какое мясо является самим ценимым? Когда надо есть? Каким образом готовят мясо? Вот некоторые из множества вопросов.

Гаврюшина Лидия Константиновна. Житие святого Саввы о пище духовной и телесной
Написанное в конце 13 – начале 14 века иеромонахом хиландарского монастыря Феодосием Житие святого Саввы содержит немногочисленные упоминания о пище. Значение их может рассматриваться лишь в контексте всей системы христианских представлений о ней, запечатленных в памятниках средневековой письменности.Для христианского сознания отношение к пище "пищевое поведение" всегда являлось значимым, будучи способно выявлять преимущественную склонность человека к духовной жизни или, наоборот, привязанность к миру удовольствий и материальных благ. Одно из первых упоминаний о пище в житии – пир, торжественная трапеза как  соблазне и соответственно  средство  обмана тех, кто препятствовал юному Растко принять постриг. Мясная трапеза с приближенными по случаю отречения от престола для его отца сербского жупана Стефана-Симеона-это своего рода "заговенье" и знак прощания с "миром" накануне вступления на иноческий путь.При описании жизни святогорских отшельников упоминается о полезных свойствах простой,даруемой природой пищи и воды из горных потоков.Особый взгляд автора на природные явления и данную Богом пищу как средство исцеления встречаем в рассказе о чудесах святителя

Гура Александр Викторович. Каша в славянском свадебном обряде
Каша издавна известна в качестве обрядового блюда на свадьбе. В Воскресенской летописи каша употребляется в значении ‘свадьба, свадебный пир’ (сообщение о бракосочетании кн. Александра Невского в 1239 г.). В ритуальных действиях на свадьбе каша выступает «разлучницей»: как прощальное блюдо на девичнике символизирует расставание невесты с родительским домом, на свадебном пиру служит разгонным блюдом или сигнализирует об окончании свадьбы в целом. Подача каши на свадьбе приурочена к обряду брачной ночи молодых (после нее или перед отведением молодых в спальню), вследствие чего она получает эротические коннотации, а цельная, не рассыпающаяся каша символизирует целомудрие невесты. Брачный мотив угощения кашей присутствует в девичьих гаданиях о замужестве. Дележ каши между новобрачными и гостями на свадьбе сближает ее по функции и символическому значению со свадебным караваем, что может дополняться общностью их ритуального оформления (воткнутым в них свадебным деревцем) и сходной терминологией (ср., напр., тульск. караваец ‘запеченная крутая каша, подаваемая на стол целиком вынутой из посудины’).

Гусарова Ксения. Поедание культуры: гастрономические и пищеварительные метафоры в советской публицистике 1920-х годов
Описание культуры как «духовной пищи» широко распространено в советской публицистике 1920-х годов: на страницах периодической печати, в тематических брошюрах – везде, где затрагивается проблема приобщения рабочих к высшим достижениям цивилизации и создания новых культурных образцов «в соответствии с потребностями трудящихся масс». Метафоры, построенные на образах еды, ее приготовления, поглощения, усвоения-переваривания, кормления, придают текстам эмоциональную насыщенность и усиливают их пропагандистское воздействие, в то же время отражая представления о теле, формирующиеся в этот период. В докладе предполагается рассмотреть использование оппозиций полезная/вредная пища применительно к явлениям культуры, а также противопоставляемые «гастрономические» стратегии рабочего и буржуа. Последний предстает как ненасытный гурман, пожирающий культурную продукцию ради удовольствия и острых ощущений, в то время как сознательный пролетарий, питаясь произведениями литературы и искусства, совершает важную работу по отбору образцов и их интеграции в новый культурный канон.

Добровольская Варвара Евгеньевна. Нормативы, связанные с поведением женщины за столом, в крестьянской культуре Русского Севера и Центральной России
В работе рассматриваются прескрипции, регулирующие поведение женщин разных возрастных групп во время будничных и обрядовых трапез, выделяются особенности, характерные для девочек, девушек, женщин репродуктивного и нерепродуктивного возраста. Особое внимание сосредотачивается на поведении за столом женщин, находящихся в различных переходных и обрядово «нечистых» состояниях. Также в докладе рассматривается поведение женщины-гостя во время родильных, свадебных и поминальных трапез.

Жидкова Елена Михайловна. Культура питания и реформы эпохи Хрущева
Заявленная в далеких 20-х, «революция быта» свершилась в послевоенные десятилетия. Появляются бытовые приборы (холодильники), становятся доступны консервы и полуфабрикаты, идет массовое строительство жилья с «индивидуальной кухней», принимаются партийные решения о механизации и автоматизации домашнего труда (например, постановление 1958 г. о размещении домовых кухонь в многоквартирных домах). Урбанизация, стремительное распространение городского образа жизни также влияли на практики питания вчерашних крестьян. Открытие в провинциальных городах ресторанов и кафе красноречиво свидетельствовали о появлении такого феномена городской жизни, как «свободное время». Однако еда, потребление пищи не считались приватной практикой. Пищевой код в той или иной степени прочитывается во многих преобразованиях хрущевского периода, например, в известной борьбе с тунеядцами и дармоедами. В докладе будет рассмотрена тема еды в официальном дискурсе кампаний: Антирелигиозной: критике подверглась традиция застолий, отмечаний религиозных праздников, с одной стороны, и «изнуряющих» постов, с другой. Вред, наносимый постами, особенно был ощутим для детского здоровья. Застолья, сопровождаемые потреблением алкоголя, вели к нарушению трудовой дисциплины, срыву плановых заданий. Антиалкогольной: продолжение кампании по привитию навыков культурности, гигиенических и санитарных стандартов школьной реформы: для нас интересна дискуссия, развернувшаяся в связи с возвращением в школьную программу после 20-летнего отсутствия уроков труда, курса «Домоводство». Особый интерес для анализа представляет советский агитационный плакат.

Загидуллина Марина Викторовна. Пищевой код как смысловой центр национальной культуры и проблема глобализации
Пищевые коды могут рассматриваться как связи конкретных народов и народностей с той территорией, на которой они испокон века вели хозяйство. Поглощение пищи есть процесс ежедневного воссоединения человека с миром природы, смешивания его с Землей (Г. Гачев, К. Леви-Строс). Национальная культура прочно основывается на последовательном отражении пищевого кода в духовных практиках (от орнаментирования одежды и орудий труда до национального типа экономики и литературы). В условиях глобализации культурные национальные различия не должны быть стерты, и пищевой код выступает гарантом неуничтожимости ключевых культурных особенностей этноса. Тем не менее только внимательное и серьезное отношение к пищевым традициям, их всестороннее изучение и культивирование могут позволить каждой отдельной территории сохранить в глобализованном мире свою уникальность. Эти тезисы рассматриваются на примере отечественного пищевого кода (кислое и черное как «русское вечное», анализ современной «пищевой ситуации» на фоне общей истории пищевого кода).

Злыднева Наталия Витальевна. Концепт изобилия и фигура анафоры в «тексте» еды 20-30-х годов.
Концепт изобилия в «тексте» еды советской культуры конца 20-х – начала 30-х годов, обращающийся к метафоре женского тела, плодородия, принципу избыточности и в конечном итоге – мотиву сакральной жертвы, находится в позиции дополнительного распределения по отношению к концепту недостачи. В плане риторики концепт изобилия проявляется в анафорическом решении мотива рыбы в живописи (натюрморт Ларионова, Петрова-Водкина, Штеренберга, Кончаловского и др.) и литературе (стихотворение Заболоцкого «Рыба») рассматриваемого периода, отсылающего к мотиву страданий Христа. Оба полярных концепта на разных уровнях нарративной структуры реализуют память жанра в рамках негативной топики: в первом на уровне иконографии застолья имплицирована схема Тайной вечери, во втором – на уровне идеографической символики – схема Страстей. К середине 30-х годов мотив изобилия еды сигнализирует о скрытой теме коллективного жертвенного тела, предвосхищая социальную катастрофу сталинских чисток.

Ипполитова Александра Борисовна. "Петина брага" и "финлянский пальтен": уральский сборник кулинарных рецептов начала ХХ в.
Доклад посвящен рукописному сборнику кулинарных рецептов нач. ХХ в., обнаруженному автором в п. Верхнее Дуброво Белоярского р-на Свердловской обл. в конце 1990-х гг. Сборник принадлежит перу крестьянки с. Бобровское М.С. Морозовой (1888–1968). Содержание сборника гетерогенно: большая часть рецептов переписана, по всей видимости, из печатных кулинарных книг, остальные же записаны М.С. Морозовой со слов знакомых («бабушкины прянички», «пряники Татьяны Иван.», «торт Новоселовой», «Петина брага», «мамины песочники» и др.). Изучение состава сборника позволяет поднять вопрос о характере и мере влияния культуры города на крестьянскую. Одна из основных целей доклада – привлечь внимание исследователей народной культуры к изучению рукописных сборников кулинарных рецептов.

Киселева Марина Сергеевна. "Обед" и "вечеря" – пища духовная.
Наверное, можно без разъясняющих подробностей в названии. Речь пойдет о связи двух циклов проповедей Симеона Полоцкого развернутой барочной метафорой "вкушения пищи духовной". Концепт вкушения – традиционный для христианской символики. Связь мудрости – sapientia и вкуса – sapio, sapor есть способ перевода концепта вкушения в область духовных поисков и норм. Визуальные подробности в построении барочной метафоры трапезы Вечери душевной поволяют проповеднику сделать вопрос об обретении Рая доступным воображению человека.

Комарова Вера Андреевна. Приметы и запреты, связанные с хлебом, на Русском Севере
Представления о хлебе в народном сознании являются важной составляющей фольклорной картины мира. Наиболее распространенными в наше время оказываются запреты и приметы, связанные с выпеканием, хранением, употреблением в пищу и утилизацией повседневного хлеба. В частности, хлеб представляется как носитель доли отдельного человека, семьи и социума в целом (ср. верования, связанные с доеданием/недоеданием хлебного куска, поеданием лишнего куска хлеба, угощением странника). Процесс хлебопечения имеет ярко выраженные эротические коннотации (различные шутки эротического характера, обращенные к хозяйке, плохо приготовившей хлеб), а самому хлебу приписываются антропоморфные признаки (например, у хлебной буханки выделяют "голову", т.е. верхнюю корку). Доклад основывается на полевых материалах, записанных в Каргопольском, Плесецком и Няндомском районах Архангельской области фольклорной экспедицией РГГУ.

Королькова Полина Владимировна. Пищевые образы как способ реализации оппозиции свой – чужой в рассказах Момо Капора
Творческую манеру современного сербскоязычного писателя Момо Капора, о котором уже давно говорят как о феномене в сербской литературе, можно было бы назвать «лирическим реализмом». Художественный мир произведений Момо Капора очень поэтичен, деталь играет в нем важнейшую роль, и особым пластом бытия героев, а подчас и метафорой состояния их внутреннего мира, становится еда. Реальность и внутренний мир героев в рассказах Момо Капора представлены в системе оппозиций. Последовательно прослеживаются такие оппозиции, как молодость – старость, провинция – центр, восток – запад, родина – чужбина, бедность – богатство, прошлое – настоящее, искусственность – подлинность и некоторые другие. Важнейшей оппозицией становится пара свой – чужой, которая реализуется в пищевых образах. Эти образы могут становиться символами утраты патриархального прошлого, вызывая у рассказчика чувство ностальгии (баранина на вертеле, чечевичный суп, фасоль), национальная еда объединяет народ или братские народы (так, любовь к арбузу объединяет сербов и греков), она может быть символом мудрости, изобилия и достатка, обретая черты сакрального предмета (баранина), и даже атрибутом власти (кофе).

Кривенко Алла Борисовна. Роль "пищевого кода" в самоидентификации и репрезентации А.С. Пушкина
Игра со своим обликом как в жизни, так и в графике являлась для А.С.Пушкина одним из способов приспособиться, раствориться в той среде или ситуации, в которой в данный момент он пребывал.  Эта установка на игровое поведение проявлялась то в виде переодеваний-маскарадов ( в Кишеневе он рядился по-молдовански, в
Одессе по-гречески, в Михайловском по-мужицки, в  Арзруме по-турецки),то в зооморфизации (в графике Пушкина можно обнаружить и лошадиный, и обезьяний автопортреты; в переписке он идентифицирует себя с котом("так и представляю себя котом Трифоном Фалалеичем Мурлыкиным, ленивои важно выступающим на мягких лапах" (письмо В.А. Вяземскому, 1825г.)), с собакой (дорого бы я дал, чтобы стать борзой дабы затравить зайца, перебежавшего мне дорогу (Письмо Н.Н. Пушкиной, 1833 г.)).Это преображение собственного облика нашло проявление и в "пищевых травести" поэта. Так, например, зная что любимым блюдом А.П. Керн был яблочный пирог, в одном из писем к ней Пушкин, добивающийся взаимности, подписывался "Весь Ваш Яблочный Пирог" (1826). Будучи в Тригорском весной 1835 года, поэт описывает жене комическую ситуацию: " А.И. Вульф звал своих детей с собой: "Дети, дети, поехали в Тригорское. Там есть Пушкин: он весь шоколадный, а зад у него сахарный". Дети расплакались: "Не хотим черносливу, хотим Пушкина" Приехав, они облизываясь подбежали ко мне, но, увидев, что я не сахарный, а кожаный, приуныли". Идентифицируя себя с лакомым блюдом,  Пушкин  репрезентировал себя как привлекательный объект для употребления. Так "пищевой код" служил поэту средством преобразования своей личности из "чужого" в "своего" для женщин и детей.

Куприянов Павел Сергеевич. Редька вместо соли: «чужая» еда для русского путешественника (начало XIX в.)
В докладе пойдет речь о том, как воспринимали и описывали «чужую» пищу русские путешественники, оказавшиеся за границей в начале XIX в. Основу исследования составили многочисленные тексты, отразившие заграничные путешествия россиян: морские плавания, исследовательские экспедициии, развлекательные и образовательные поездки. Несмотря на то, что мотив еды занимает в этих сочинениях скорее периферийное положение, пищевой код, тем не менее, активно используется авторами при описании Иного. Способы описания местной пищи определяются как просветительскими, так и предромантическими установками. В материалах заграничных путешествий пища туземца чаще всего фигурирует как один из признаков, по которым определяется уровень его дикости/цивилизованности. Наряду с этим существует и иное ее восприятие - как элемента самобытной этнической культуры.

Левкиевская Елена Евгеньевна. Пища повседневная и пища ритуальная: механизмы переключения аксиологических кодов
В докладе на материале славянской традиционной культуры рассматривается повседневная пища как ценностная система и ее соотношение с не-повседневной (праздничной, ритуально маркированной) пищей. Решение этого вопроса прямо зависит от решения ряда теоретических проблем, связанных с понятием пищи и понятием повседневности в традиции славян. В докладе рассматривается понятие пищи, пригодной для человека, как культурной категории и ее противопоставление “не-пище” (некодифицированной, неокультуренной, не включенной в сферу человеческого, хотя и биологически пригодной еде). Рассматриваются механизмы превращения пищи как биологического объекта, в пищу как объект человеческой культуры. В связи с этим представляется необходимым определение понятия повседневности и выделение релевантных признаков повседневной пищи и ее противопоставление пище не-повседневной с точки зрения аксиологии. Для решения этого вопроса предполагается рассмотреть механизмы, которые один и тот же вид еды (например, хлеб, кашу, яйцо, яичницу, блины и др.) в одних случаях наделяют статусом повседневного блюда, а в других - статусом ритуально маркированной пищи.

Лескинен Мария Войттовна. Изобилие и обжорство в национальной культуре
В докладе пойдет речь об описаниях польских пиров «сарматской эпохи». В центре: проблема интерпретации изобилия и обжорства в польской сарматской культуре иностранными современниками, их трактовка в польской культуре XIX в. и в историографии ХХ в.

Лоскутова Дина Николаевна. Пищевой код в народной медицине южнорусского региона (этнолинвгистический аспект)
Работа базируется на аутентичном материале, собранном в южнорусской диалектной зоне, данных словарей, и освящает этнокультурные характеристики денотативного класса «пища», используемые в народной медицине. Пищевой код в медицинской практике региона проявляется неравномерно и имеет преимущественно внеязыковое (предметное) воплощение. Продукты питания, вовлечённые в область народной медицины, составляют повседневный рацион (хлеб, молоко, молочные продукты, сало, каша, яйца, соль, гуща), в то же время обладают культурной маркированностью. Несмотря на то, что лечебные свойства перечисленных продуктов закреплены в народной культуре, применение пищи подчиняется общей и отработанной в медицине «функциональной схеме»: сфера этимологической магии (мёд и пшённая каша от заболеваний с соответствующими цветовыми признаками; куриные яйца от куриной слепоты); лечение заболеваний, в основе номинаций которых лежит локальный признак, характерный также для симптоматики (ангина, опухоли, кожные высыпания), где используются следующие свойства: способность равномерно распределяться по поверхности кожи (сметана, гуща); возможность теплового воздействия на поражённое место (горячая каша, завёрнутая в марлевый мешок от ангины). Устранению «местных» симптомов способствует кухонная утварь (толкач, солонка, ложки), обслуживающая сферу питания.

Мауль Виктор Яковлевич. Пир и обжорство на свадьбе самозванцев (по материалам Пугачевского бунта)
В докладе речь пойдет о феерическом пиршестве, устроенном бунтовщиками по поводу свадьбы своего предводителя – самозваного императора Пугачева/Петра III и его «высочайшей» избранницы государыни Устиньи Петровны Кузнецовой, состоявшейся 1 февраля 1774 года. Предполагается, что казачество – это локальное сообщество, отчетливо настаивавшее на своей органической принадлежности к русскому этносу. Как известно, любая свадьба обладает особой культурной семантикой. Тем более, ее символическая насыщенность усиливается, когда речь идет о бракосочетании подразумеваемой «венценосной» четы, да еще и во время грандиозного народного бунта. В таком культурном интерьере с особенной четкостью актуализируются архаичные архетипы коллективного бессознательного, последовательно акцентирующие различные аспекты традиционной народной культуры, в том числе связанные с составом и способом приема пищи. При этом пир, как и бунт в целом, могут быть рассмотрены с учетом особенностей народной смеховой культуры. Специфика проявления «пищевого кода» во время свадьбы двух самозванцев, обозначившиеся здесь границы культурных норм, а также выходы за их пределы на свадебном пиру и станут предметом нашего рассмотрения.

Морозов Игорь Алексеевич. «КОГДА ЕСТЬ НЕЧЕГО…»: Пища в экстремальных и кризисных ситуациях
Пищевые предпочтения, формируемые у индивида социумом с детства и в ряде случаев являющиеся ярким половозрастным и этническим маркером, в экстремальных и кризисных ситуациях могут существенно видоизменяться. Во время голода, эпидемий, военных действий в состав допустимых для употребления могут входить продукты, которые в обычных условиях исключаются из круга повседневных пищевых предпочтений. Заслуживает внимания тот факт, что в их числе могут оказаться «архаические» виды пищи, хорошо известные в данном социуме, но либо давно вышедшие из употребления, либо употребляющиеся в обычное время только в строго ограниченных случаях: например, в детских игровых практиках или в обрядовом обиходе. Особый статус имеет и так называемая «походная пища», то есть стандартный набор продуктов, который принято брать с собой в дорогу, или еда, предназначенная для употребления в «полевых» условиях во время работы (если говорить о традиционном обиходе, то для пахарей, косцов или жнецов). В докладе будут рассмотрены различные ситуации, в которых актуализируются «экстремальные» типы пищи, будет обсуждаться дихотомия «сырого» / «вареного» и «съедобного» / «несъедобного» в экстремальных и кризисных ситуациях, а также пойдет речь о границах и способах трансформации пищевых предпочтений в русской традиции и в современном городском быту. При анализе будут использованы как полевые записи автора, так и материалы из других источников.

Петров Никита Викторович. Меню былинного богатыря: сюжетные функции «пищевых» мотивов в русском эпосе
0. Работа посвящена эпическим сюжетным функциям «пищевых» мотивов. Рассматривается семантика концептов, связанных с едой. 1. Некоторые виды пищи (блин, коврига, колачики, пирожок и пр.) маркируют представителей «своего» и «чужого» миров». 2. Общее употребление в текстах лексемы ‘еда’, ее синонимичных конструкций и диалектных вариаций (корм, выть, сыть) является определяющим маркером для коня эпического героя, а не для обозначения пищи. 3. Некоторые виды питья (молоко, кисель) характерны только для определенной группы сюжетов. Лексема «молоко» встречается только в текстах былин о споре торгового гостя Садко с новгородцами. ‘Кисель’  встречается в сюжете об исцелении Ильи Муромца и показывает связь эпического текста с традиционной обрядностью. 4. Спиртные напитки в тексте былины образуют ассоциативные ряды, связанные с мотивами ‘проверка силы героя’ и ‘накидывания князем службы’. Подробно рассматривается семантика проглатывания и поедания, которая устойчиво коррелирует с былинными матримониальными и эротическими мотивами.

Ранчин Андрей Михайлович. Что едят помещики в «Мертвых душах» Н.В. Гоголя
Код еды занимает особенное значение как в творчестве Н.В. Гоголя в целом, так и в поэме «Мертвые души» в частности. Присутствие еды в доме, угощение ею гостя, характер блюд (особенно значимы оппозиция «“чистое” блюдо с сохранением исконного вкуса продукта — блюдо с измененным исходным вкусом продукта» и оппозиция «первое — второе блюдо»), описание обеда или отсутствие такового призваны охарактеризовать хозяев усадеб, причем еда выступает в функции знака, совмещающего в себе признаки метонимии и метафоры. Семиотика еды в «МД» непосредственно связана с семантикой построения «помещичьих» глав первого тома. В главе, посвященной Плюшкину, упоминания о еде приобретают  глубинный религиозно-символический смысл.

Свирида Иннеса Ильинична. Русская еда устами иностранцев: к идентификации своего и чужого. XV–XVIII вв.
Еда, появляясь на страницах сочинений о России как практическая забота, постоянно привлекала внимание иностранцев и как знак чужого мира, соседство сакрального и мирского, природного и культурного начал, хотя эти аспекты не концептуализировались авторами. Оставленные ими  описания уже широко использованы в этнографии в  плане информации о русской культуре и верификации этой информации. В данном случае они послужат иной цели, рассматриваемые с точки зрения того, как  представления о еде, привезенные в Россию в качестве культурного багажа,  соотносились с увиденным и попробованным здесь. В результате иностранные тексты раскроются в особой функции – посредством описания чужой культуры свидетельствовать о своей, которая постоянно проглядывает во всех сочинениях.

Седакова Ирина Александровна. Грудное молоко как мифологема: этнолингвистические аспекты
Обрядность, связанная с первым и последним кормлением младенца, магические свойства грудного молока, топонимические легенды об источниках, фольклорный образ кормилицы – вот не  полный перечень разнородных, но объединенных  «молочной  субстанцией» тем, которые анализируются в докладе. Лексика «прихода» и «исчезновения» грудного молока, заговоры и народно-медицинские приемы по его «возвращению» позволяют уподобить молоко абстрактным понятиям – сну, крику, испугу, счастью/везенью и др., которые, согласно поверьям,  подчиняются законам «перемещения» в пространстве. С другой стороны, архаические представления о природе грудного молока выстраивают и другой ряд коррелят (вода, кровь, хлеб и др.).

Секе Каталин. «Что такое жизнь? – тысяча съеденных котлет...» (Функция еды в «Учителе музыки» А. М. Ремизова)
Роман-монтаж Алексея Ремизова «Учитель музыки» был составлен в 1949 году из рассказов, сказов и очерков, написанных в 1930-40-е годы, и частично опубликованных в разных эмигрантских журналах. В этом автобиографическом повествовании рассказчик Ремизова «документирует» свой парижский быт и создает из него «легенду» мистификациями и разными вымышленными происшествиями. В быту парижской русской эмиграции, в интерпретации писателя значительную, даже «мифологическую» функцию выполняет еда, и связанная с ней обряд. В докладе при помощи анализа мистификации еды хотелось бы указать на характерные особенности ремизовской автобиографической легенды, столь важной для поэтики писателя.

Семенова Александра Всеволодовна. Обрядовая и повседневная пища в кашубской традиции
Кулинарный код играет значительную роль в кашубской культуре: им пронизан не только весь годовой цикл, представленный в народном сознании как чередование будней и праздников с их своеобразной пищей, но и весь язык. Кулинарный код находит отражение во фразеологии, поскольку многие тропы строятся на образности, связанной с пищей, в паремиях, в различных фольклорных микрожанрах, например, в загадках и песнях. Становясь семантическим центром фразеологических единиц и фольклорных микрожанров, наименования пищи сообщают последним определенные смысловые оттенки, связывая их семантику с одной из центральных сфер жизнедеятельности, расширяя сферу семантики наименований пищи до широчайшего спектра социальных, религиозных и бытовых смыслов.

Соколов Михаил Николаевич. «Пир на весь мир». Об эсхатологических конннотациях русской присказки
В этом сообщении предполагается рассмотреть семантическую взаимосвязь обильной, праздничной еды и Страшного суда,- связь, проявившуюся как в фольклоре, так и в религиозной иконографии (от «загробной трапезы» катакомб до тем «Пира в дни Ноевы» и «Завтрака Бренности» в ренессансно-барочном искусстве).

Софронова Людмила Александровна. Код еды в ранних повестях Гоголя
В докладе рассматривается участие кода еды в структурировании трехъярусной картины мира, в ритуале и характеристиках персонажей.

Трахтенберг Лев Аркадьевич. Мотивы пищи и питья в пародийных церемониях при дворе Петра I
Среди придворных церемоний Петровской эпохи важное место занимают церемонии пародийные или, во всяком случае, включающие пародийные элементы; эти церемонии можно связать с деятельностью так называемого Всешутейшего собора. В них особые символические функции приобретают мотивы питья и пищи. Объектом пародии, как правило, становятся обряды церкви. В пародийных ритуалах мотивы, связанные с пищей и, прежде всего, питьем, занимают место сакральных объектов и действий. Например, во время одной из церемоний, включавших пародийные элементы, – свадьбы номинального главы Всешутейшего собора «князя-папы» П. И. Бутурлина в 1721 году – изображение Бахуса находилось на том месте, где по традиции должна была быть икона; во время церемонии «поставления» «князя-папы», когда «поставляемый» шел туда, где «обряд» должен был быть совершен, перед ним несли позолоченную и посеребренную фляги, а также блюдо с огурцами и блюдо с капустой – перед архиереями во время их торжественного шествия могли носить блюдо со святой водой и крестом. Мотивы пищи и питья занимали центральное место в игровой «системе ценностей», определявшей структуру и семантику пародийных церемоний. Например, «поставляемый» в члены Всешутейшего собора так описывал свою жизнь: «Восстав поутру, еще тьме сущей и свету едва являющуся, а иногда и о полунощи, слив две или три чарки, испиваю»; «вином… чрево свое, яко бочку, добре наполняю, так что иногда и ядем мимо рта моего носимым, от дражания моея десницы, предстоящей во очесах моих мгле» (Семевский М. И. Слово и дело! 1700–1725. СПб., 1884. С. 304–305.); после этого он давал обещание всегда поступать так же и учить этому других. Поскольку пародийные церемонии устраивались регулярно, названные мотивы в присвоенной им символической функции постоянно актуализировались в придворной культуре Петровской эпохи. Доклад будет посвящен описанию этих мотивов и анализу их культурных функций.

Троицкий Юрий Львович. Гастрономический код И. Бродского
Роль еды как культурного феномена может быть исследована разными способами – от исторических и историко-культурных этнических реконструкций до выяснения групповых гастрономических предпочтений, характерных для той или иной эпохи. Гастрономическое поведение отдельного человека может стать предметом исследования скорее как маргинальный казус, имеющий смысл на фоне среднестатистической нормы. Иное дело – гастрономический код Поэта, работающего с языком и создающим новые семантические миры. Если речь идет не только о мотиве еды, но о коде (разница этих явлений в том, что мотив это семантический феномен, эксплицированный в текстах, а код – сложное соотношение экзистенциальной гастрономии Поэта и соответствующих мотивов), - мы можем получить гастрономический портрет сложной семиотической природы, включающий в себя несколько линий – от физиологической до эстетической, и составляющий габитус автора. Биографические реалии и творчество И. Бродского позволяют реконструировать его гастрономический код.

Фатеева Наталья Александровна. Группы переносных значений слов, обозначающих пищевые продукты, в русском арго
Доклад выстроен на материале «Словаря русского арго: материалы 1980-1990 гг.» В.С. Елистратова (М.: Русские словари, 2000), который включает в себя слова и идиоматические выражения не какой-либо одной социальной группы, а отражает словоупотребление в рамках ненормативной городской речи. Названия пищевых продуктов и самого процесса поедания пищи прочно прижились в этом социолекте, так как еда — первая физиологическая потребность человека, а вторая по значимости — сексуальные устремления человека. Именно поэтому почти все сферы человеческой жизни (конечно, в минималистском объеме) можно описать при помощи лексики из этих двух сфер. В то же время акт принятия пищи и сами блюда — это особый язык коммуникации со своей знаковой системой. В докладе будут рассмотрены основные группы переносных значений слов, обозначающих пищевые продукты. Во-первых, устанавливается связь между названием продуктов питания и мужскими и женскими половыми органами, а также женщиной как сексуальным объектом. Специальные обозначения, связанные с едой, имеют в арго и отдельные части человеческого тела. Человеческое тело часто оценивается и с точки зрения излишнего веса — арго изобилует названиями «толстяков», образованных от названий пищевых продуктов, как сырых, так и приготовленных для еды. Еще одно пристрастие человека, которое разнообразно отражено в арго, — любовь к алкоголю. На этот счет существует несколько названий как людей, злоупотребляющих алкогольными напитками, так и самого процесса «распития» напитков и его последствий. А поскольку все в жизни стоит денег (и еда, и алкоголь, и наркотики, и секс), то этим можно объяснить большое количество наименований денег и их определенного количества, связанных с едой и пищевыми продуктами. Логично, что также особая сфера использования арготизмов, образованных от названий продуктов и способов поглощения и приготовления пищи, прочно соединена с идеей обмана, а также с разными способами выражения угроз и отрицательного отношения к кому-либо.

Филатова Наталья Маратовна. Роль пищевого кода в представлениях русских и поляков друг о друге
В докладе на примере представлений русских и поляков друг о друге будет показана роль пищевого кода в национальной самоидентификации и конструировании образа «чужого». Предполагается проследить, как различные пищевые привычки влияют на познание и оценочные характеристики чужой культуры, выявить проявления стереотипного мышления в отношении к тому, что и как едят и пьют представители соседнего народа (в частности, будет выявлено использование кода еды для конструирования характерного для польского сознания образа «русского варварства»). Материалом для исследования послужит мемуарная литература и публицистика ХIX – XX вв.

Чавдарова Дечка. Пища и идентичность в русской и болгарской литературах ХІХ века
Связь кухни/трапезы с идентичностью привлекает особое внимание современных гуманитаристов, спровоцированное актуальностью “нового историзма”, с которым “встретилась” семиотическая школа. Сравнительный анализ литературной интерпретации упомянутой связи в русской и болгарской культурах раскрывает как сходные, так и специфические элементы, обусловленные культурно-исторически (ситуированностью двух стран в культурном отношение между Европой и востоком и восприятием Европы как метафоры культуры; ситуированностью болгарской культуры в балканском контексте, проблемой выживания и сохранения болгарской идентичности в ситуации рабства и др. Анализ основывается на текстах разных жанров (путевых записок русских и болгарских писателей по Европе, лирических и эпических произведений) и приводит к следующим выводам: — Близость в осмыслении своей трапезы как воплощения “широкой души”, естественности в путевых записках русских и болгарских писателей по Европе (Достоевский, Алеко Константинов). — Специфическое для болгарского писателя дистанцирование от своей кухни в контексте идеи европейской культурной идентичности и разрыва с Ориентом (Алеко Константинов). — Особый образ России (русской кухни) в путевых записках болгарских писателей (Иван Вазов). — Сходные образы кладовки-аптеки и музея-аптеки и их специфические коннотации в русской и болгарской литературах (Гоголь и Л. Каравелов). — Развитие традиции античного симпосиона в русской и болгарской литературах и специфика болгарского литературного пира. — Близкие и специфические коннотации метафоры борьба – евхаристия в русской и болгарской литературах. — Различия в функции и семантике русского трактира (кабака) и болгарской корчмы (кръчма) и постоялого двора (хан). — Специфическая интерпретация еды/трапезы как убежища жизни (наряду с продолжением рода) во время рабства  (“Под игом” И. Вазова).

Чепелевская Татьяна Ивановна. Код еды в славянской культуре: принципы изучения в хронологическом аспекте
Данное выступление можно отнести к достаточно актуальному для эпохи рубежа веков тематическому блоку «изучение истории изучения», обращение к которому позволяет вскрыть магистральные направления в исследовании определенной научной проблемы или темы на протяжении выделенного исторического периода, а также попытаться выявить новые подходы и принципы в их изучении. В заявленном докладе предполагается рассмотреть вопросы, связанные с историей изучения национальной кухни словенцев: этапы изучения данной проблематики (словенскими этнографами, культурологами и др.); концепции, но основе которых выстраивались конкретные исследования, а также особенности современных подходов.

наверх